?

Log in

No account? Create an account

[icon] Водосбор и Камелия - 3 - БАЛ В ЧЕТВЕРТОМ ИЗМЕРЕНИИ
View:Recent Entries.
View:Archive.
View:Friends.
View:Profile.

Tags:
Security:
Subject:Водосбор и Камелия - 3
Time:10:59 pm
Продолжение истории...

Etre a la hauteur

Сказать, что он жил только на сцене, было бы не совсем правильно - в отличие от многих, ему не доставляло удовольствия повелевать толпой у своих ног. Чужие восторги скользили по нему, почти не оставляя следа, зато малейшее замечание больно ранило, хотя он и старался этого не показывать. Правильнее было бы сказать, что он жил лишь в танце, в движении.
Иные "черные цветы" любили хвастаться, что не всегда различают, где кончается их персонаж и начинаются они сами. Он не понимал таких - сам он различал всегда. Каждый раз перед тем, как явить публике Портового Принца, или Духа Реки, или еще кого-нибудь столь же сильнодействующего, он произносил одну и ту же фразу - "Приди и позволь мне быть".
Ибо он очень хорошо знал, что без этих теней, стоящих за его плечами, никакой ценности не представляет - и в этом его были не властны разубедить даже Селаэ и Левкой.

Свое детство до девяти лет он помнил смутно, даже имя, данное при рождении, вытряхнул из памяти, как ненужный хлам. А памятью на лица и вовсе не отличался ни тогда, ни после, распознавая людей по особым, лишь ему понятным признакам. Все, что осталось - заросли кустов с узкими серебристыми листьями и других, с острыми шипами и розовыми цветами размером в ладонь; влажная красноватая глина в руке, набранная у ручья; розовые и оранжевые обломки ракушек среди вылизанной морем гальки да неумолчный шепот прибоя, изо дня в день бессильно кидающегося на берег и снова отползающего, забыв на камнях то восхитительно обкатанный осколок синего стекла, то странную черную щепку, то беззащитную медузу...
Его родители владели плантациями съедобных водорослей к западу от Афрара. Родился он слабым, часто задыхался - тяжелый городской воздух был не для него, поэтому большую часть времени он проводил в холмах на берегу, где жила мать его матери. Любые попытки сблизиться с другими детьми оканчивались для него слезами и побоями, и он очень рано оставил их. Впрочем, в одиночестве он редко скучал - на то, чтобы передумать все мысли, приходящие ему в голову, уходил целый день без остатка. С листьями, ветром, даже с изменчивым и жестоким морем было не в пример лучше, чем с людьми.
Когда ему исполнилось девять, дом в холмах пришлось продать - дела семьи пошли плохо. Бабушка переехала в город, где и умерла через каких-то полгода - так порой бывает со старыми людьми на новом месте. Сам он к тому времени вполне окреп, но оставался все так же неловок и непригоден для игр со сверстниками - и уж конечно, понятия не имел о том, что привлекателен. Зато его родители, похоже, прекрасно отдавали себе в этом отчет.
Поэтому, когда в их дом явилась женщина, с ног до головы укутанная дымчатым покрывалом, и предложила за мальчика столько, что с лихвой хватило бы на выплату всех долгов, раздумывать не стали. В конце концов, их младший сын, которому было всего три, обещал вырасти ничуть не похожим на брата ни телом, ни характером.
Впрочем, эти тонкости он узнал лишь много лет спустя, когда они давно уже не имели для него ни малейшего значения.
Там, куда его привели, жило еще десять мальчиков - он всегда считал хорошо и никогда не забывал чисел. Уже тогда то, что он стал единицей сверх круглого числа, показалось ему не самой лучшей приметой. Не вписываешься - значит, лишний...
Учили их многому, однако никто не ставил себе особого труда объяснить, к чему их готовят. "Это зависит от того, какие способности вы проявите, - терпеливо повторяла приставленная к ним женщина - не та, в покрывале, а другая, помоложе. - Кому-то будет хорошо даваться игра на лютне или флейте, у кого-то откроется голос, кто-то проявит способности к танцам... Остальных ждет участь слуг в богатых домах. По крайней мере, тяжко трудиться и голодать не придется ни одному".
Лютню он освоил с трудом, к другим инструментам его и подпускать было бесполезно - неловкие пальцы никак не желали оказываться в нужное время в нужном месте. Голос у него был приятный, даже богатый оттенками, но объема легких не хватало для того, чтобы он зазвучал в полную силу. Танцам и гимнастике это тоже мешало, хотя и не в такой мере, однако тут открылась проблема посерьезнее - полное отсутствие даже намека на какую-то растяжку. В конце концов после упорных тренировок он смог-таки вскинуть ногу чуть выше ненавистных девяноста градусов, но этим дело и ограничилось.
Однако если музыка и пение казались ему лишь постылой обязанностью, то движенье смогло увлечь по-настоящему. В эти минуты ему казалось, что он снова носится с ветром в холмах или борется с волнами, и он был счастлив, забывая обо всем, слыша лишь голос флейты и не замечая, как переглядываются за его спиной учитель гимнастики и женщина-наставница...
Он замечал только свои промахи - секундное запоздание с поворотом, слишком резко вынесенную руку, неловкий подъем с колен. А тому иному, что заставляло переглядываться его учителей, он не ведал ни названия, ни цены, а значит, его как бы и не было.
"Слуги, ха! - это Кирисет, хорошенький мальчишка с влажными, чуть навыкате, "герийскими" глазами, всегда умеющий показать себя должным образом и подольститься к наставникам. - Кто чего-то может, тех, да, в театр - музыкантами или в подтанцовку в новой опере. А остальных - на Восточный канал, за алую шторку! И тебя, задохлик, в первую очередь, все равно ничему другому ты никогда не выучишься!"
Ему невдомек, что Кирисет отчаянно не уверен в своем положении - в первую очередь из-за формы глаз - и лишь поэтому так говорит. Тем более, что он и сам видит, насколько далек от совершенства... С этого дня он начал вкладывать в занятия все силы, всю душу - может, поверят, что он не так плох, и не отправят к тем, которые "красное и розовое"?
Время от времени на них приходили взглянуть разные люди в богатых одеждах - то властная женщина в черной накидке без каких-либо знаков, то мужчина лет сорока с постаревшим, но все еще выразительным лицом... Так прошло три года, пока однажды вечером мальчики не легли спать, как положено, а утром не обнаружили, что их осталось только пятеро. Остальные, включая Кирисета, исчезли, и больше никто никогда их не видел.
Он не сразу понял, что произошло - просто чутьем звереныша осознал, что главная опасность позади. Его признали достойным.
С ними вели себя так, будто ничего не случилось, но с этого момента в программу добавились другие предметы - от этикета и оформления своей внешности до литературы и живописи. Раньше они спали в общей спальне - сейчас же каждый получил отдельную крохотную комнатку. Он все так же продолжал на износ заниматься танцами, но теперь его учителем стала женщина.
Увы, его физические недостатки по-прежнему клали перед ним неодолимую преграду - для сложной акробатики он был недостаточно гибок и силен, а объем легких не позволял держать неистовый темп танцев "новой оперы". Лучше всего ему удавалось то, что наставница именовала _историями_ - краткие композиции от трех до десяти минут с элементами импровизации. Но на большой сцене этот талант почти не был востребован, а на малых с сольными номерами выступали исключительно "черные цветы", рядом с которыми он не мог себя поставить даже мысленно. Им снова овладело беспокойство о своей дальнейшей судьбе - он ждал, когда же наставники поймут, что совершили ошибку, оставив его среди избранных.
Момент превращения из мальчика в юношу он просто упустил, придав этому факту даже меньше значения, чем большинство сверстников. Однако от иных глаз это не укрылось.
Ему было четырнадцать, когда его буквально соблазнила девушка, приходившая убираться в их комнатах - сам он вряд ли осмелился бы подступиться к ней. Поначалу он ужасно боялся, что и здесь может оказаться не на высоте, однако девушка была столь благожелательна, терпелива, а главное - аппетитна, что он вошел во вкус сего занятия. То, что эта уборщица вовсе не была уборщицей, он тоже узнал лишь много времени спустя.
А еще через три месяца его подняли с постели среди ночи, ничего не объясняя, вывели из дома, долго куда-то тащили сначала с открытыми, потом с завязанными глазами, так что он успел испугаться, и наконец бросили одного в покоях, увешанных шелками всех оттенков темно-красного - от пурпура через кровь к коричневой вишне...
Он так больше никогда и не вернулся в свою комнатку, к прежним товарищам, ибо вышел из этих покоев уже Водосбором. И если даже встречался с кем-то из них после - нарочито не узнавал. Тем более, что узнать в нем самом прежнего мальчишку стало очень непросто. Он сам приложил к этому массу усилий, используя все знания, полученные на уроках и разбавленные собственными находками.
Еще полтора года он прожил при храме Снисходящей, завершая свое образование - а затем покой и одиночество превратились для него в недостижимую роскошь...

Времена, когда на таких праздниках ему приходилось бегать с площадки на площадку, чтобы его лицо примелькалось, давно миновали. Его имя есть в расписании, которое висит на всех перекрестках аллей, кто захочет - найдет Клематисовую сцену. Отдельной благодарности заслуживал составитель сего расписания, позволивший Левкою отработать в самом начале вечера на другой площадке.
Никаких новинок в этот день он представлять не собирался - новый дуэт, над которым они с Селаэ бились третий месяц, все еще казался обоим сыроватым, да к тому же требовал от партнерши полноценного платья. Три-четыре вещи из старого беспроигрышного набора, и хватит с них, он и так сожжет себе все легкие, откатав это единым куском. Вообще работать на таких праздниках - все равно что просто на улице, условия жесточайшие. Взять хотя бы то обстоятельство, что программу почти всегда приходится собирать, исходя из невозможности переодеться...
"Портового Принца" в этот раз было решено отработать в паре, хотя и он, и Селаэ прекрасно справлялись с этой вещью в одиночку. Из этого следовало, что открывать ею программу не стоит. Селаэ-то прекрасно разогреется на вступлении, которое для того и придумано, а вот ему необходимо сделать это раньше. Значит, первым пойдет "Черный Лотос".
Он сидел в углу за ширмой, чуть в стороне от музыкантов, и разглядывал собравшихся в щель между планками. Никто не мешал ему - все давно знали, что до того, как отработает, Водосбор никогда не выходит в толпу и вообще старается ни с кем не разговаривать, кроме как по делу.
Куда ни глянь - обнаженные плечи дам полусвета под прозрачными накидками, румяна куртизанок на белых масках придворных дам или золотых - жриц... Уже по одной раскраске он без труда мог бы сказать, какая из этих дам ведать не ведает о Замке Тысячи Лиц, какая недавно с ним познакомилась, а какая безнадежно подсела на него, как на опиум. В таких ситуациях, когда нет правил, сразу видно, кто следует канону, кто просто обладает хорошим вкусом, а кто даже днем не способен остановиться в издевательстве над своим внешним видом.
Отрава течет из ночи в день; все прячутся под масками - и кто сказал, что он сам исключение? И так же, как в Замке, многие лишь мнят, что сумели спрятаться...
Он мельком бросил взгляд в зеркальце на шнурке, свисающее с одной из планок ширмы. В принципе образ Черного Лотоса предполагал схему раскраски Таинственный Помощник, ту самую, что была для Водосбора базовой. Но и "Портовый Принц", и тем более "Схватка на заре" требовали большей агрессии - пришлось рисовать Темного Лорда, лишь с более мягкой линией губ. Когда Селаэ начнет работать вступление, у него будут целых две минуты на то, чтобы внести необходимую поправку. А пока все и так превосходно, ничего трогать не надо.
Словно услышав эти его мысли, за ширму торопливо всунулась Селаэ.
- Вот, держи, - протянула она на ладони маленький пустотелый плод змеиной лианы с пробкой в том месте, где должен прикрепляться черешок. - Я же говорила, что не могла их забыть! Просто в спешке отдала не тебе, а Левкою...
- Слава богине, - приняв из ее рук флакон, он выдернул пробку и высыпал горсть серебряных блесток в стоящую перед ним небольшую чашу из зеленого фарфора.
- Тогда я пошла в зал. Люблю смотреть на твоего Черного Лотоса, но по возможности не со спины.
- Вернуться к началу "Принца" успеешь? - спросил он, хотя прекрасно знал, что чувство времени у Селаэ отточено, как хороший клинок.
- Вспомни хоть раз, когда я не успевала! - ответно усмехнулась та и снова исчезла.
Он встряхнул блестки в чаше, чтобы лежали ровнее. Черный Лотос... _История_, привычная, как разношенная сандалия, но от того не ставшая менее любимой. "Черный цветок", живший за сто пятьдесят лет до него и сделавший карьеру, почти невозможную для человека его касты, став не только фаворитом, но и советником королевы Алхойе, единственной дочери своего отца. Доживший до сорока шести лет и погибший в один день со своей повелительницей от рук разъяренной толпы во время бунта, вызванного жесточайшей засухой... И такой же мастер _историй_, как сам Водосбор - вторая половина композиции, "Пьющий души", некогда была придумана лично им, первую же добавили после его смерти, и теперь танец исполняется лишь в таком виде. Демоны его знают, почему, но Водосбор всегда ощущал, что этот его персонаж стоит к нему ближе, чем любой другой.
- Приди и позволь мне быть, - еле слышным шелестом сорвалось с его губ, когда он зажигал свою свечу от светильника музыкантов. Взял в другую руку чашу с блестками и резко кивнул - начинайте!
Три глубоких вдоха, первые ноты вступления... Он почувствовал, как привычный транс, в котором уже неважно, кто ты и зачем ты, осеняет его своими крылами. Шаг вперед, другой, третий - туда, к бездне за рядом фонариков. Чтобы не видеть лиц в этой бездне, он всегда до предела расширял зрачки, двигаясь почти ощупью.
Поклон до земли - не им, а той незримой и неведомой, которую он всегда представлял похожей на Селаэ. Когда он выпрямлялся и бросал на толпу свой знаменитый взгляд, он знал, что в это мгновение из его глаз смотрит сам Черный Лотос. На миг сузить зрачки, выхватить из толпы одно лицо - помните ли вы меня? Однажды вы уже выпили мою жизнь и теперь опять пьете ее по капле, но я буду возвращаться к вам снова и снова...
Внимание его зацепилось за какое-то светлое пятно в темном мареве. Сфокусировав взгляд, он понял, что прямо перед ним стоит капитан-анатао с обычной для его народа прической из массы косичек, переплетенных прядями шелка. А в следующий миг его глаза встретились с глазами девушки, опирающейся на руку капитана, и он даже не удивился тому, что впервые видит женщину этой крови...
"Кто ты? - спрашивали ее глаза, не оценивающие, даже не восхищенные - завороженные. - Почему ты не такой, как все мы?"
Оторваться от этих глаз ему помогла лишь выучка - тело само, почти без участия мозга, поднялось и позволило музыке подхватить себя. Он швырнул в толпу блестки и успел заметить, как она вся подалась навстречу их вихрю, и снова отвернулся, но уже знал, что в миг, когда снова опустится на одно колено, завершая первую часть, опять встретится с ней глазами...
Вот - как нож в ножны, как ключ в замок со щелчком. "Возьми мою душу! - кричали ее глаза. - Если ты пришел требовать с нас плату, я согласна стать этой платой! Неужели моя жизнь не наполнит пустоту в твоих глазах?"
И тогда, повинуясь странному наитию, он чуть усмехнулся самыми уголками губ - и загасил свечу не выдохом, а вдохом.
Реакция толпы на эту выходку его не интересовала - даже если она и была, он просто не пустил ее в свое сознание. Впереди его ждала вторая часть танца.

Когда после "Схватки на заре" он в третий раз отступил за ширму, умница Селаэ лишь глянула на него и без слов все поняла.
- "Разбитые оковы" отменяются, ты и без того уже горелый, - бросила она и повернулась к музыкантам. - Играйте "Взывание к демонам", отработаю одна - его без разницы, в штанах или в платье. А ты сходи, глотни чего-нибудь.
Однако все то время, что звучало "Взывание", он пластом лежал на синем войлоке, бездумно уставясь на фонарики. Как всегда после отработанной программы, ему требовалось быстро восстановить силы, но для этого надо было выйти на веранду - а на веранде была _она_, и почему-то он до смерти боялся снова заглянуть ей в глаза. Его не покидало ощущение, что во время танца он совершил в ее отношении нечто недозволенное.
Наконец музыка умолкла, и Селаэ снова скользнула за ширму.
- Черт, я сама едва не сожглась, - выдохнула она. - Слава богине, закончили. Теперь идем в зал, терпеть народную любовь.
- Ты иди, а я останусь тут, - твердо произнес он. - Принеси только чего-нибудь выпить.
- Тебе что, до такой степени не по себе? - Селаэ озабоченно склонилась к нему. - Вроде бы ничего необычного не делал, программа как программа...
- Я в порядке, - возразил он. - Просто не надо мне сейчас их восторгов. Кажется, в этот раз я перестарался со свечой.
- Насколько я знаю, крайняя решетка в углу прибита непрочно и сдвигается, - неожиданно подал голос мальчишка-барабанщик. - Вы вполне можете уйти, минуя веранду.
- Отлично, - кивнула Селаэ. - Тогда ты собирай сумку, а я все-таки выйду - нехорошо совсем не показываться публике. Потом позову Левкоя, и пойдем ужинать. Я специально попросила, чтобы в Сиреневом павильоне для нас припрятали рыбы со спаржей.
Когда Селаэ ушла, он с трудом поднялся с пола и начал складывать реквизит в небольшую сумку, отделанную витым шнуром - чашу, свечу-шарик, флакон с блестками, зеркальце, палочки краски... Еще один из музыкантов молча протянул ему флягу. Вода была теплая и отдавала винной кислинкой, но он все равно осушил флягу до дна, ибо за три часа до работы никогда ничего не ел и не пил.
Наконец за ширму протиснулись Левкой и Селаэ, причем у последней был странно смущенный вид.
- Тут тебе Льорана даль-Уманари приглашение передала, - выговорила она, протягивая Водосбору маленький листок "мраморной" бумаги, свернутый в трубочку.
- Еще и розовый, - Водосбор брезгливо отстранился, не принимая послания. - Выкинь в отхожее место. К Льоране не пойду даже под страхом смерти.
- Ты хотя бы прочти, - Селаэ продолжала как-то странно прятать глаза. - Бумага ее, но по-моему, писала не она.
Поморщившись, он все-таки развернул листок. Перед глазами заплясали строки, выведенные как будто детской рукой - привычные алмьярские буквы были вкривь и вкось прилеплены одна к другой без малейшего намека на почерк: "Камелеани Онхо эм Сайита во имя Жизни покорно молит Водосбора посетить ее дом на углу Коричной улицы и Зеленой протоки. Тебе нет равных. Твои глаза, как вечность."
Он машинально отметил "во имя Жизни" вместо "во имя богини" или одного из иных обозначений Атайнет, а также то, что слово "вечность" написано через "тхай" вместо "тье" - и только потом осознал, что имя в начале записки принадлежит девушке-анатао.
Селаэ пристально уставилась на лицо друга, ожидая какой-либо реакции, но тот невозмутимо спрятал записку в рукав, снова набросил прозрачный плащ Черного Лотоса и вскинул на плечо сумку.
- Идем, - уронил он. - А то, чует мое сердце, наша спаржа нас не дождется.

Времени в записке указано не было - это означало, что он вправе появиться, когда сам захочет. "Нетерпение сердца", когда готовы принять гостя в любой момент, или просто неопытность варварки, не умеющей правильно писать приглашения? Бесспорно, второе. Поэтому заявиться раньше шести часов пополудни, обычного времени начала визитов, было бы неправильно. Хорошие манеры предполагают в том числе и умение сгладить оплошность, совершенную другим.
Приглашение от чужеземки... Он усмехнулся. Было ли такое когда-нибудь с кем-то из избранников богини? От смертной меналийки - скорее всего; от колдуньи из Белого Народа - вполне возможно; от герийки или энья - безусловно; но от анатао, жительницы земель Порядка?!
Розовый листок, свернутый в трубочку, внушал невольный страх, словно ручная змея, у которой пусть и выдраны ядовитые зубы, но кто ее знает... Может, все-таки выбросить и забыть, и продолжать жить, будто ничего не произошло... катясь по наезженной колее от Тиаты к Селисе, а от Селисы к какой-нибудь Нараяне, твердо зная, что королевы Алхойе среди них нет и никогда не будет?
Нет уж. Пусть неловкость, пусть смущение, что угодно - все лучше этой накатанной колеи. Они клянутся одарить всем, что у них есть, но на самом деле у них нет ничего, в чем бы он нуждался, и они просто, как мышки, острыми зубками отгрызают от него кусочек за кусочком... К демонам их всех!
Водосбор перевел взгляд на перила дальнего крыльца, на которых одна из рабынь развешивала выстиранный серо-стальной наряд вкупе с зеленоватым плащом. К шести пополудни не высохнет, тут и гадать нечего.
Если для танцев он продумывал все детали своего облика очень тщательно, то для визитов - почти никогда, скармливая _почитательницам_ объедки со сцены. Тем более, что, в отличие от тех же певцов из "новой оперы", между его сценическими и повседневными нарядами зачастую не было особой разницы. В конце концов, если увиденный образ настолько пришелся кому-то по душе, что заставил взяться за перо и бумагу, пусть получит именно его и успокоится.
Но сегодня этот метод дал осечку из-за нерасторопности рабынь. И винить некого - сам вчера не отдал должных указаний.
Правда, его вчерашний Лотос вышел довольно далеким от канонического варианта, как всегда, когда приходилось применяться к дальнейшей программе. Вечная проблема всех танцоров - Черный Лотос, будучи, как и Левкой, зеленоглазым северянином, любил оттенки хвои и мха, поэтому в одежде персонажа обязательно должен быть хоть один зеленый предмет; однако после его гибели зеленый приобрел среди "черных цветов" репутацию несчастливого, и работать остальные _истории_ в одежде этого цвета означало бы бросить толпе немалый вызов... Может, надеть темно-зеленое с черным плащом и не мучаться?
И тем самым выдать, что Пьющий Души значит для него несколько больше, чем сброшенная маска, и в какой-то миг он и в самом деле был готов принять от нее предложенную плату...
Он решительно отдернул штору и снял с пальмовой вешалки иссиня-лиловую куртку из "кожаного шелка" и такие же штаны. Цвет изящно вырезанных колокольчиков, поделившихся с ним своим именем, вдобавок едва ли не самый расхожий среди оттенков, предписанных "черным цветам", не несущий никаких двусмысленных намеков. А на лице отрисовать Таинственного Помощника, тоже без искусных отступлений от схемы, которые он все время себе позволяет. Пусть будет полностью нейтральный вариант - явился на зов, готов выслушать, и не более того. Даже если маленькая варварка и не понимает таких тонкостей - ему вполне достаточно того, что их прекрасно понимает он сам.
Закончив одеваться, он вышел в сад в поисках _своих_ цветов. Их срок, считай, уже миновал, но вдруг все же что-то отыщется?
Поиски увенчались успехом - на одном из стеблей обнаружились сразу два колокольчика, почти не тронутых увяданием. Аккуратно срезав цветы маленькими ножницами, он вставил их в волосы чуть ниже рукояти стилета и глянул на солнце.
Что ж, к тому моменту, когда его носилки окажутся у дверей ее дома, как раз и будет шесть пополудни. Ну, или получасом раньше... в следующий раз будет указывать точное время!
То, что этот следующий раз вряд ли случится вообще, ему даже в голову не пришло.

Alors d'accord

Домой Ками и Карсаль вернулись на рассвете. Когда на следующий день они сумели оторвать головы от подушек, солнце уже перевалило зенит, так что их завтрак по времени скорее заслуживал названия обеда. Кое-как затолкав его в себя, Карсаль торопливо влез в парадную куртку - без рукавов, но с множеством ремешков и пряжек, изысканный намек на доспех, - пристегнул плащ и ушел, не объясняя, куда. В другое время Ками не отстала бы от брата, пока не выяснит, к какому важному лицу он собрался и зачем - но сегодня ее голова была занята совершенно другим.
Не успела закрыться за ним дверь, как она кинулась в спальню, где замерла над раскиданным ворохом привезенных с собой нарядов. В конце концов остановилась на платье цвета фуксии, исчерченном тонкой паутиной серебряных линий - все-таки ближе к темно-красному, чем кремовое или черное с золотом. Порывшись в шкатулке, подобрала к нему серебряные серьги с каплями-жемчужинами. Увы, по законам траура из украшений она могла позволить себе лишь необходимое - то, что носят в проколах, и то, что скрепляет одежду и прическу. Никаких колец, бус и браслетов! Хотя... Лукаво усмехнувшись, Ками достала из другой шкатулки сетку для волос, унизанную кроваво-красными кристаллами. Прически - они бывают разные и совсем не обязательно требуют гребня или шпилек.
Одевшись, она кинулась на кухню и начала распоряжаться относительно угощения, поминутно вырывая нож у поварихи-анатао и показывая, "как оно должно быть на самом деле". Вторая стряпуха, алмьяри, пыталась объяснять, что вот к этому и этому господин вряд ли притронется, но Ками будто вовсе не слышала ее.
Затем ей в голову пришла новая идея. Покинув кухню на произвол судьбы, девушка вихрем пронеслась по дому и снесла все вазы, какие нашла, в единственную гостиную - полноценного деления на женскую и мужскую половины в этом доме не было. Выскочив в сад, она вернулась с охапкой позднего жасмина, похожего на полдневные облака, пронизанные золотом. За ним последовали лилии - льдисто-белые, как волосы долгоживущих, и темно-розовые с коричневыми крапинками. Однако когда она рассовала свою добычу по вазам, выяснилось, что самая высокая (и самая красивая) из них так и осталась пустой - все принесенное было слишком коротко для нее.
Спустившись в сад еще раз, Ками зашарила взглядом по цветнику - ну, у кого тут самые длинные стебли?
Взгляд ее наткнулся на какую-то дальнюю родню калл - такой же золотой колосок в середине, но обнимающее его раскрылье кроваво-красное и словно лакированное, вдобавок с длинными выростами по краям, скручивающимися, словно щупальца каракатиц. Карсаль не сказал ей, как называются эти цветы - он сам этого не знал. Но сейчас имело значение лишь то, что они красивы, а стебли у них как раз подходящей длины.
Держать в руках букет калл-каракатиц было неудобно, пришлось сбросить с плеч прозрачную шаль и завернуть их в нее. Прижимая к себе получившийся сверток, Ками в три прыжка взлетела на крыльцо, вбежала в гостиную...
- Да воссияет над вами покров богини, госпожа моя, - произнес по-алмьярски мягкий, чуть глуховатый голос, который Ками вчера так ни разу и не услышала. Потрясенная, она выпустила концы шали, и красные цветы на длинных стеблях рассыпались у ее ног. Проклятье, почему никто из слуг не доложил ей, что...
Он стоял, спокойно опираясь рукой об арку входа, словно нарочно позволяя себя рассмотреть - существо из иного мира, тень ночи, посмевшая явиться при ярком свете, но не ставшая от этого более реальной. Теперь Ками ясно видела, что он выше Карсаля, а высоко подобранные волосы добавляли ему еще немного роста. Снова, как вчера, она смотрела ему в глаза снизу вверх, хотя здесь не было никакой сцены, и ноги их находились на одном уровне. Колеблющийся свет предвечерья лился в распахнутую дверь, наполняя комнату трепетом листьев на ветру, и в этом трепещущем свете по его куртке словно пробегало холодное радужное сияние - россыпь камней, которыми она была расшита, меняла свой оттенок с лимонного через зеленоватый к бирюзовому. На груди, в вырезе иссиня-лиловой рубашки, лежало ожерелье из металла, похожего на бронзу - повторяющийся мотив водорослей, колеблемых волной, окаймленных линиями из тесно посаженных стразов, подобных кристалликам соли. А выше ожерелья Ками, прежде никогда не отличавшаяся застенчивостью, почему-то боялась поднять глаза...
- Или я должен был обратиться к вам "леди"? - снова раздался его странный голос, про который Ками даже не могла сказать, высокий он или низкий. - Прошу простить, если показался не вполне почтительным, и дать мне возможность загладить это.
Он сделал в ее сторону нерешительный шаг - и тогда Ками словно очнулась от сна.
- Ты вполне почтителен уже потому, что стоишь здесь, - отозвалась она по-меналийски, наклоняясь, чтобы поднять шаль. - А если непременно хочешь оказать мне любезность, скажи, как называются эти цветы. У нас такие не растут.
- Инарены, - в его лице что-то дрогнуло, и он тоже перешел на меналийский. - Верно ли я понял, госпожа, что вы не владеете нашим языком? Меня учили языку Белой расы, я могу его понимать, но сам говорю на нем с трудом и не уверен...
- Практики не было? - рассмеялась Ками. - У меня с алмьярским та же история - понимаю, а самой тяжело. Но если ты будешь говорить со мной по-своему, я быстро выучусь. Только говори помедленнее, - с этими словами она присела на корточки и стала торопливо собирать цветы. Мгновение-другое он смотрел на нее - а затем опустился рядом и начал ей помогать.
Сегодня его лицо казалось иным - мягче, отрешеннее, словно он был частью здесь, а частью где-то еще. Даже приподнятые к вискам глаза смотрелись не вызывающе, а таинственно. Ками поймала себя на мысли, что не может определить, где кончается краска и начинаются его собственные черты. Во всяком случае, маской это не выглядело даже вблизи, глаза в глаза.
- Нас знаешь как отец учил? - продолжила она. - В какой-нибудь день просто начинал говорить с нами только по-меналийски или по-алмьярски. И мы должны были отвечать тем же, а кто забудется - два раза прощается, а на третий сиди без обеда. Но если по-меналийски нас всех равно гоняли - это все-таки всеобщий язык, - то по-алмьярски отец мучал только братьев, а на меня сквозь пальцы смотрел. Кто ж знал, что однажды и я окажусь в Алмьяре? А брат, как нарочно, меня практики лишает - говорит всем, что я алмьярским вообще не владею. Мол, тогда они не будут бояться моих ушей, и я узнаю, что они думают на самом деле. Да только здесь у вас, я так думаю, тоже не дураки живут - с какой радости им болтать при мне лишнее?
- Что ж, буду безмерно счастлив помочь вам в этом, - произнес он по-алмьярски, чуть улыбнувшись - словно блик солнца тронул резные губы и тут же исчез. - А еще посмею заметить, моя маленькая госпожа, что, прежде чем ставить цветы в вазу, стоит налить туда воды.
- Ой, я и забыла! - всплеснула руками Ками и, отложив в сторону вновь собранный букет, вылетела из комнаты - только шаль взметнулась.
Водосбор проводил ее взглядом. Очаровательная варварка, требовать от нее безупречных манер так же глупо, как от любимой кошки Селаэ. Сколько ей лет, шестнадцать или больше? Фигура более чем развитая - в Алмьяре такой грудью может похвастаться не всякая мать троих детей, - а выражение лица совсем девчоночье. Его рабыня Алга и то выглядит взрослее, хотя ей тоже едва шестнадцать... От дам, посылавших ему приглашения, юная анатао отличалась так же, как вот эти инарены в вазе из зеленого стекла с золотым узором - от таких же, но растущих в саду, не боящихся, что их красоте нанесет урон пыль на листьях или слишком сильный ветер.
Значит ли это, что и он может...
Да нет, не значит. Там, у Клематисовой сцены, она желала отдать себя тому, в чьих глазах вечность, и будет очень разочарована, не получив этой вечности. А разочаровывать ее не хочется.
Хотя бы потому, что до сих пор никакая женщина не роняла букет от одного звука его голоса...

- А что означает твое имя? Мне говорили, у вас обычно имена по цветам или драгоценным камням, но твое переводится вроде бы как "собирать воду"... или я что-то путаю?
Снова чуть улыбнувшись, он вынул из волос колокольчик странной формы и положил ей на ладонь, коснувшись ее лишь самыми кончиками пальцев. Сверкнул камень в тяжелом кольце, в точности повторяющий цвет его глаз. Ками очень хотелось взять эту изящную руку в свои, просто чтобы ощутить ее тепло, тонкость пальцев и запястья, гладкость кожи - но она не знала, допустимо ли это по здешним меркам на самом первом свидании.
- Вот этот цветок и называется - водосбор. Жаль, уже увял... Я чувствовал, что ему не дожить до заката.
Ками никак не могла поверить, что так легко заполучила в свой дом это странное создание. Но вот же он, сидит, откинувшись на подушки, будто родился в семье анатао и всю жизнь сидел именно так. Глаза полуприкрыты, длинные пряди, прямые, как шелк, падают на грудь... дотронуться до них хотелось еще нестерпимее, чем до руки с кольцом, сейчас прикрытой манжетом рубашки так, что видны лишь кончики пальцев. От воротника его куртки слегка тянуло незнакомым запахом, одновременно сладким и горьковатым. Кора мимозы? Похоже, но все-таки не она...
Совсем рядом - и бесконечно далеко, словно укрыт магическим покровом отчужденности. Сейчас он еще сильнее, чем тогда, на сцене, напоминал ей долгоживущего, лишь цвет кожи и волос кричал об ином. А впрочем, гласит же легенда, что однажды среди тех, кто белее снега, родится человек с темной кожей, который принесет своему народу великие потрясения...
- А кто тебе та женщина, с которой вы вчера вместе танцевали? Вы так похожи... Она твоя сестра? - в самом деле, не может же она быть любовницей и ему, и юноше в золотых одеждах!
- Можно сказать и так. Не по крови, разумеется - таким, как я, не полагается кровной родни, - но по сцене, по работе. Мы вместе уже почти десять лет. Ее зовут Селаэ.
- Магнолия? Тоже ваше имя?
- Нет, женщина, становясь одной из нас, не обязана отрекаться от прежнего имени. Так ее назвала мать. И знаете ли, маленькая госпожа, пока вы не спросили, я и не задумывался об этом. Черная Магнолия, да... - последние слова он произнес по-меналийски, но тут же повторил на своем родном: - Ан'ори Села'э... Ничто не случайно.
Три служанки - две горничных-анатао, привезенных Ками с собой, и одна алмьяри - скользнули в комнату, бесшумно поставили на низкий столик несколько блюд и удалились. От Ками не укрылось скептическое выражение на лице алмьярской девушки.
Когда она подняла салфетки над блюдами, Водосбор поморщился.
- Маленькая госпожа, возможно, вы этого не знаете, но не всякая ваша еда мне подходит. Боюсь, ваши старания пропали понапрасну.
- Ты до такой степени сродни долгоживущим? - не удержавшись, выпалила Ками. Водосбор удивленно повернулся к ней - и вдруг негромко рассмеялся. На миг отлетела холодноватая бесстрастность, лишавшая его возраста, и Ками осознала, что "черный цветок" очень молод - если и старше ее, то на самую малость.
- Значит, вот кем я тебе кажусь... - в его глазах блеснула мимолетная искра, которой Ками не смогла подобрать названия. - Нет, у нас совсем другие запреты. Мясо - не только можно, но и нужно, если не с перцем и не с чем-то иным острым. Зато вот этого, - он с неприкрытой брезгливостью повел рукой в сторону чашек с кофе и блюдца с шоколадным печеньем, - нельзя ни под каким видом. И вот этого тоже, - указал он на чашку с фасолью в красном соусе, а затем на истекающие жиром ломтики хвоста морского дракончика.
- Проклятье... - еле выговорила Ками. - Я как раз приказала добавить в мясо побольше пряностей... Перца там, правда, нет, но вот мускатного ореха и имбиря...
- Тогда я могу позволить себе пару кусочков, - Водосбор потянулся к блюду с мясом и, подцепив ломтик, тщательно обтер его о лежащий на краю лист салата. - Иначе, боюсь, ты так и будешь думать обо мне лучше, чем я есть.
- Почему лучше? - окончательно растерялась Ками.
- Потому что, перестав быть человеком, я не приобрел ни магии, ни вечной молодости, - спокойно произнес он и так же спокойно опустил в рот кусочек мяса.
Ками вздрогнула, и Водосбор, заметив это, осторожно накрыл ее ладонь своей.
- Не стоит бояться, маленькая госпожа. Просто запомни, что ни одного из тех, кто подобен мне, уже нельзя считать людьми. Я просто стесняюсь этого чуть меньше других, вот и все. Могу представить, чего наговорила обо мне бесценная Льорана даль-Уманари, - имя полезной в хозяйстве особы прозвучало из его уст с такой издевкой, что Ками невольно вспомнилась любимая присказка Карсаля: "Лучше бы сразу к демонам послал!"
Перевернув руку ладонью вверх, она взяла его пальцы в горсть и слегка стиснула их ласковым пожатием.
- Раз уж перешел на "ты", почему бы тебе не звать меня просто Ками? А то я каждый раз вздрагиваю, когда ты именуешь меня госпожой.
- Слишком мало для такой, как ты, - высвободив руку из захвата, он переплел свои пальцы с ее. - Камелеа - пусть будет так. Тоже цветок. Ты не против?
- Знаю, по-меналийски почти так же - "камелия", - кивнула Ками. - Еще бы я была против! Получить от тебя особое имя - большая честь.
- Почему же? - переспросил он явно из вежливости, вовсе не выглядя при этом недоумевающим.
- Потому что особое имя - всегда знак небезразличия, - и Ками смело заглянула ему в глаза, уже не боясь, что ее затянет в дышащую бездну. Движение его руки утвердило ее в этом надежнее любых слов.
comments: Leave a comment Previous Entry Share Next Entry

[icon] Водосбор и Камелия - 3 - БАЛ В ЧЕТВЕРТОМ ИЗМЕРЕНИИ
View:Recent Entries.
View:Archive.
View:Friends.
View:Profile.